Официальный сайт Ольги Сухаревой

Пресса

Юрий Фридштейн «Наш шанс»

Материал предоставлен Московским театральным
журналом «Планета красота» №7-8 2009

Идя на дипломный спектакль Школы-студии MXAT «Горе от ума», я уже вполне был наслышан и про то, что это большая удача, и про Никиту Ефремова — Чацкого. И надеясь, что все это окажется правдой, не мог избавиться от мысли: ну, очередное «Горе от ума», пусть даже удачное, — чем удивит?

Мысль эта была во мне убита первыми же мгновениями спектакля. И того блаженного счастья, какое я на нем испытал, я не испытывал в театре уже очень давно, ибо, уже очень давно, с ответом на вопрос, что стоит посмотреть, теряюсь и лепечу что-то мало вразумительное.


Из театра, чем дальше, тем все больше, семимильными шагами уходит смысл, а придумками и приколами уже никого не удивишь, все обучились. И ежели это «Горе от ума» будет играться и дальше (спектакль студенческий, и ребята теперь разбредутся, кто куда…), — то я буду его рекомендовать всем и каждому как произведение ЭТАЛОННОЕ, в котором счастливо соединились: автор и его сегодняшние воссоздатели. Потому что сумели двух столетий, их разделяющих, органично «не заметить», что и быть не может иначе, если авторам-исполнителям сегодняшним тот автор, исходно-первоначальный, интересен, если они его слышат, через камзольно-кринолинные препоны (искусственные!). А главное, вследствие чистоты помыслов и убежденности в том, что там все написано, и ничего нет необходимости сочинять, а только — туда пробиться, сохранив живым то, что живым и является.

Представить себе, что молодые ребята могут за менее чем два часа, без антракта сыграть пьесу «Горе от ума» — на одном даже не дыхании, а вздохе, взлете, сыграть, не потеряв ни единого слова и ни единого смысла, — почти невозможно, как невозможно представить, что сей вздох способен бешено захватить абсолютной первозданностью представленной жизни, таким невероятным трагизмом этой «комедии», от безысходности которого становится мучительно и страшно. «Про что же сегодня играть „Горе от ума“»? — задан был мне одним скептиком вопрос. «Про то, о чем у Грибоедова написано», — был мой ответ. «Теперь же все совсем другое…» — продолжал свое скептик. «Да нет же — ровно такое же». Это и доказывает сыгранный студентами спектакль. Сыгранный — потому что они прекрасно выучены, и всем владеют, и все умеют. Но еще — воссозданный, поскольку их молодая и бесшабашная игра содержательна, и каждый миг, и каждая интонация — осмыслены и оправданы.

Спектакль (режиссер, а также педагог Мастерской К. Райкина Виктор Рыжаков) играется в фойе Театрального центра на Страстном. Минимум реквизита, практически полное отсутствие декораций, функцию сценических костюмов (XIX век!) выполняют одинаковые на всех черные брюки и майки (художник — Дмитрий Разумов). При этом — ни мы, ни они не ощущаем ни малейшей натяжки, либо какой-то скидки. Они возникают перед нами — шаловливо и беззаботно, рассаживаются на принесенных с собою стульях и… начинают ножницами что-то такое вырезать из листочков белой бумаги. Все заканчивают «операцию» синхронно и слаженно — одна лишь как-то замешкалась… Словно детская игра, когда выбирают, кому «водить». Вот и выбрали — остальные расходятся, а «жертва» (Алиса Горшкова) окажется… служанкой Лизой, и… поехало!

Легкий, летящий темп — но все привычные интонации словно бы «сбиты», и оттого нас с самого начала вовлекают в непривычное звучание наизусть знакомого текста. Текста - одновременно канонически-незыблемого, но и волшебно-податливого, если с ним обращаться… нет, не пиететно, а так, словно бы он собственный. Возникает лукавый Фамусов (Сергей Давыдов), после — привычно приседающий Молчалин и своенравная красавица Софья… Ничего не надо «придумывать», при всей абсолютной реальности написанные Грибоедовым герои — подлинные архетипы, они всегда такие, и они неизменны.

Потом они уйдут, и начнутся мечтания Софьи — неожиданно они окажутся на удивление похожи на мечтания другой «классической невесты», Агафьи Тихоновны. Впрочем, что ж тут удивительного, однако в голову-то никогда раньше не приходило… А дальше Лиза произнесет наконец-то заветное: «Кто так чувствителен, и весел, и остер, как Александр Андреич Чацкий!»

Чацкий — Гамлет русской драматургии.

В любом спектакле «Горе от ума» мы ждем: каков он? Когда по поводу спектакля Малого театра в постановке С. Женовача мне начинали объяснять, что в нем главный герой Фамусов, — бред! Потому что главный герой пьесы «Горе от ума» — Чацкий, в этом и только в этом ее смысл.

Здесь, при первом появлении — жутко смешной и шаловливый, одновременно неуверенный и смущенный. Мальчишка, в забавной шапочке с ушками и варежках на завязочках, и в каких-то ботиночках. И с целым мешком подарков. Является запросто — словно бы к себе домой, и, видно, знает за собой такое право. И, после тоскливой запинательности и приседательности Молчалина (его играет явный умница Роман Матюнин) — какой восхитительный водопад импровизаций, колкостей, признаний, восторгов, припоминаний, ерничества, шалости, серьезности… Никита Ефремов конечно же, неслыханно, возмутительно обаятелен. Так Чацкий и должен быть таким! Надо только видеть, как смотрит на него и слушает Лиза. Вмиг понятно: как тут без него было тоскливо и мертво.

Легкий, импульсивный, порхательный и шаловливый Никита Ефремов играет — Трагедию. Глубокую, глубинную, безысходную. Она рождается в его Чацком постепенно, миг за мигом, разговор за разговором, когда все отчетливее становится осознание: сколь он не нужен. Темп спектакля ни на секунду не ослабевает, рождая чувства мучительной, нарастающей загнанности, затравленности. Он пытается сопротивляться — через попытку понять: замечательный, единственный в пьесе, разговор с Молчалиным: Чацкий, бешеный, валит соперника на пол, и, сжимая горло, «выдавливает» из него ответы. Когда слышит последний — «в чинах мы небольших» — облегченно выдохнув, отпускает. Всего и только? Да быть такого не может… Может, и еще как!

Восхитительно придумана сцена «бала». Собственно, ни сцены, ни бала — нет в помине, а есть крещендо нарастающая-ситуация клеветы и травли. Молодые актеры изображают «светское общество» злым гротескным шаржем, здесь нет различия пола и возраста, здесь все играют всех, и если начало сцены еще как-то «членораздельно» (я имею в виду разговор Чацкого с Горичами -Полина Шанина и Артем Быстрое), где молниеносность и точность действия филигранно соотносятся с отточенно вычерченным текстом, то дальше… Назову все же актеров: Полина Шанина с легкостью из «молодой дамы» Натальи Дмитриевны преобразуется в «старуху Хлёстову» (что абсолютно естественно, ибо разницы в данном случае - никакой!), двое виртуозно-нахальных «мальчишек», Андрей Блажилин и Алексей Варущенко запросто «перебегают« из одного персонажа в другой… Все быстрее, все лихорадочнее, все истеричнее, и на все времена описанный Грибоедовым процесс рождения «общественного мнения».

Кажущееся — абсурдом, безумием, кликушеством, оно обрушивается жуткой, почти инфернальной лавиной, противиться которой — невозможно. Впрочем — и не нужно.

Последнее, наверное, — самое для нашего Чацкого существенное. Приходящее в финале этого «долгого дня, который уходит в ночь», осознание, что — всё. Что вернуть ничего нельзя. Что места ему здесь нет. И уже не будет. Ни-ког-да! В разгар финального разговора Софьи и Молчалина он появится на сцене явно замерзшим, ведь подслушивал-то из сеней, а сени-то помещение холодное, где не топят! — и весь свой «обличительный» монолог, Софье адресованный, произнесет — нежно обняв ее… Сидят на авансцене, вдвоем, тесно прижавшись — не любовно, а прощально. Софья еще прикроет его своей кофточкой — чтобы не так дрожал. Видеть надо ее лицо: куда вдруг исчезла победительная, уверенная в себе красавица Ольга Сухарева? Личико, словно сморщившееся, как у старушонки, жалкое, мертвое…

Чацкий, в самом конце, уже почти убежал, как вдруг, словно бы вспомнив: еще ведь «финальный куплет»…

Уверен, что ведет Ефремова — интуиция, уверен — он не знает, отчего эти слова звучат у него так, как они звучат. Как? Ну, совсем не «хлестко» и совсем не торжествующе, а неуверенно, и с проступающим, словно на проявляемой пленке, ужасом осознания того, что реально за этими словами стоит. Мне показалось: этот Чацкий «репетировал» их уже давно. Репетировал, сам собою наверняка любовался: как, мол, я их!.. А теперь — уже не «репетиция», уже не «понарошку», а «полная гибель всерьез». Гибель! Всерьез! И вот — «вон из Москвы!», и вот «сюда я больше не ездок»… А куда ты «ездок»? «По свету» — уже и бродил, и уголок искал, и, видимо, не нашел. И воротился — домой. А Дома — нет. А ему, кроме этого Дома, от которого ему так жестоко отказано, больше-то ничего не надо…

А в какие-то последующие вечера по телевизору смотрел всякие разные передачи. Про актеров, ныне немолодых (с этим, конечно, ничего не сделаешь!), некогда чем-то знаменитых, а чем — как кажется, мы, их зрители, помним лучше, чем они сами, сейчас невыносимо пошлых и вульгарных, кичащихся своей «востребованностью» (антрепризы и сериалы), безнадежно пустых и вследствие этого никому не интересных. А нам еще рассказывают, что, видите ли, молодые у нас какие-то «не такие». Спектакль «Горе от ума» играется в рамках студенческого фестиваля «Твой шанс» А я убежден: в этих чудесных ребятах — НАШ ШАНС. Который дай нам всем Бог — не упустить!